По сообщению новостного агентства «Хавза», доктор Сухейль Асад, студент международной религиозной семинарии, проповедник и культурный деятель в сфере международной деятельности, в интервью рассказал об исторических и идейных корнях связи между Ираном и Ливаном, а также о роли Исламской революции в формировании и укреплении движения сопротивления.
— В связи с тем, что в последние дни внимание многих обращено к Ливану и фронту сопротивления, если немного вернуться в прошлое: как формировались культурные и исторические связи между Ираном и Ливаном, особенно между шиитами двух стран, и как они привели к этой глубокой взаимосвязи сегодня?
Естественно, когда мы говорим о связях между народами или государствами и вообще о мировых и международных вопросах, необходимо начинать с истории, чтобы понять, каково происхождение и основная причина этих связей.
Была ли это просто обычная связь между Ираном и Ливаном как двумя государствами? Конечно, в сфере туризма подобные обмены всегда существовали: некоторые ливанцы жили в Иране, а некоторые иранцы жили в Ливане. Это естественное явление, которое происходило в истории всех стран.
То, чего вы не знали о Ливане: откровенный рассказ Сухейля Асада о Ливане
Но, на мой взгляд, отправной точкой здесь должен быть вопрос шиитской общины — шиитского направления в Ливане и Иране.
Если рассматривать этот вопрос с исторической точки зрения, то можно увидеть, что шиизм Ливана и шиизм Ирана оказывали взаимное влияние друг на друга. Вы знаете, что учёные из Ливана, особенно шиитские учёные из Южного Ливана и региона Джебель-Амель, имели прямые связи с Ираном ещё до революции. С исторической точки зрения также известно, что многие ливанские учёные — как в сфере шиитской культуры, так и в религиозных семинариях центрах, а позднее в области борьбы и джихада — оказали большое влияние.
Я хочу начать этот разговор с того, что в шиизме последователи школы Ахль аль-Бейт (мир им) — несмотря на то, что они живут в разных странах — являются единым целым. То есть дух шиизма в исламской общине — это единый дух.
Именно поэтому с любым шиитом в любой точке мира человек ощущает близость и родство. Я хочу сказать, что в шиизме шиитская идентичность выходит за рамки национальной, культурной и даже интеллектуальной идентичности. Сам факт того, что я и вы являемся шиитами, словно означает наличие некой естественной связи, которая объединяет нас в особом пространстве — пространстве вилаята (следования духовному руководству), приверженности имамату, понимания того, что все мы являемся потомками Имамов (мир им) и имеем одного общего духовного отца.
На мой взгляд, это один из важнейших видов связи между народами. Исламская умма является идеологической общиной; то есть прежде чем быть группой людей, живущих вместе на определённой территории, мы являемся единым коллективным сознанием, которое разделяет одну идеологию, и именно эта идеология объединяет нас.
Это вопрос познавательный, философский и исторический. Но в современной истории произошли события, которые, на мой взгляд, имеют огромное значение.
Смотрите, иногда связи между двумя народами или двумя странами имеют разные уровни: например, государство с государством, народ с народом или неправительственные учреждения друг с другом — как университет с университетом.
Однако связь, которую Исламская Республика Иран установила с Ливаном, особенно с шиитами Ливана, была многогранной: существовала связь государства с шиитским народом Ливана, народа с народом, духовенства с духовенством. То есть на всех этих уровнях сформировались очень тесные и глубокие отношения.
Например, после победы революции шиитская идентичность в Ливане, благодаря постоянной поддержке Исламской революции, полностью изменилась.
Я, как человек ливанского происхождения, скажу: если до революции в Ливане вы говорили слово «шиит», это означало «гражданин третьего сорта». Подобно тому, как иногда о некоторых мигрантах говорят, что они занимаются тяжёлым физическим трудом и не имеют возможности для социального, культурного и цивилизационного развития, положение шиитов было примерно таким же.
До прихода Имама Мусы Садра, если говорили «шиит», это означало: либо носильщик, либо безработный, либо бедный и беспомощный человек. А если кто-то хотел немного продвинуться вперёд, ему приходилось либо становиться христианином, либо коммунистом, либо эмигрировать.
Я сам являюсь примером подобной ситуации. Мой отец — ливанец и шиит. Он не смог остаться в Ливане, потому что в то время для шиитов там не было никаких перспектив, и около восьмидесяти лет назад ему пришлось эмигрировать в Аргентину.
Исламская Республика пришла и полностью укрепила идентичность шиизма, придала ей особое значение и статус. То есть в ливанской конфессиональной структуре, где община и религия имеют огромное значение, шиизм находился в небольшом, тихом и почти незаметном положении.
Исламская Республика словно нанесла электрический разряд этой ослабленной и почти угасающей структуре, вдохнула в неё новую жизнь и превратила её в религиозную общину, которая наряду с другими общинами получила политическое присутствие, экономическое развитие, движение сопротивления и способность защищать свои права, а также обрела возможность быть услышанной.
На мой взгляд, именно это является важнейшим видом связи Ирана с Ливаном.
Естественно, после того как Исламская революция начала поддерживать и укреплять это движение, сами люди также самостоятельно вышли на поле деятельности и создали многочисленные каналы связи.
В сфере СМИ такие люди, как Талебзаде, отправлялись в Ливан, проводили курсы для сил «Хезболлы», занимались вопросами военного кино, документалистики и фильмов о сопротивлении. На мой взгляд, это было одним из важнейших проявлений самостоятельного движения иранского народа по укреплению этих связей.
То, чего вы не знали о Ливане: откровенный рассказ Сухейля Асада о Ливане
— После революции как сформировались эти связи? Сначала в дело вступили государства или же основу для этого создали религиозные семинарии и народные связи? И что именно представлял собой тот «первоначальный толчок», о котором вы говорили?
Главный момент этого «толчка» относится к 1982 году, когда Израиль вошёл в Ливан и оккупировал эту страну.
До этого связи в основном носили эмоциональный, интеллектуальный и религиозный характер, но ещё не было практической сферы, где мы могли бы объединиться, находиться рядом друг с другом, сотрудничать и жить в едином направлении.
Оккупация Ливана Израилем в 1982 году стала поворотным моментом в характере отношений между шиитами Ливана и Ираном.
В то время группа борцов, которые ещё не сформировали «Хезболлу» и действовали в рамках движения «Амаль», считала, что необходимо сопротивляться, защищать страну и вести вооружённую борьбу против Израиля.
Конечно, не все соглашались с этим мнением, но некоторые настаивали на этом. Эти люди отправились к Имаму Хомейни (да будет милость Аллаха над ним) и изложили ему этот вопрос. Имам лишь сказал: «Бисмиллях». С этого момента всё началось.
Затем силы Корпуса стражей Исламской революции отправились в Ливан, в Баальбеке были организованы учебные курсы. Это происходило в период молодости сейеда Хасана Насраллы, и именно тогда начался его профессиональный путь в движении сопротивления.
Если мы хотим определить точку начала, то это было именно создание движения сопротивления.
Однако следует учитывать, что понятие сопротивления — это не только военное понятие, чтобы сказать: «Мы даём оружие, чтобы они сражались». Нет.
Военное сопротивление является результатом идеологического процесса. Человек приходит к фронту сопротивления через свои мысли и чувства. Если нет революционного мышления, стремления к справедливости, духа защиты и чувства ответственности, сопротивление никогда не возникает.
Сегодня Иран, возможно, может передать оружие тысячам различных фронтов в мире, но поскольку в них отсутствуют чувство ответственности, дух борьбы и революционное мышление, подобного результата не происходит.
С этого времени движение сопротивления создало не только пространство войны и борьбы, но и широкую социальную среду — среду, в которой присутствуют культура, школы, религиозные учебные центры, университеты, СМИ и искусство.
Потому что сопротивление нуждается в интеллектуальной основе, и его невозможно сохранить без идейного фундамента.
На мой взгляд, важнейшим шагом сил сопротивления в Ливане было то, что они не представляли себя исключительно как армию, а заявили: «Мы являемся джихадистским движением».
Между понятиями «движение» и «армия» существует большая разница. Движение принадлежит умме — в нём должны участвовать все люди, а не только военные.
Именно поэтому в то время, когда они отправляли оружие, они также направляли религиозных деятелей, строили хусейнии, возводили мечети, открывали школы и даже создавали магазины.
То есть сформировалось целое цивилизационное движение, которое смогло сохранить это общество с его идеалами и целями и создать условия для развития всех шиитов в этом обществе.
Если вы хотите привести пример, то это полностью похоже на то, что произошло после Исламской революции в Иране: процесс созидания и многогранного развития революции в том же масштабе был перенесён в Ливан.
— Люди, которые находились в Ливане — от Имама Мусы Садра до Сейеда Аббаса Мусави и Сейеда Хасана Насраллы, — какую роль каждый из них сыграл в формировании сопротивления и именно этих связей с Ираном?
Роль духовенства в Ливане проходила через разные этапы. Можно сказать, что в каждый период появлялся один из выдающихся деятелей, который сохранял, укреплял и развивал определённую сторону этого движения.
Если начать с современной истории, то нужно начать с Сейеда Шараф ад-Дина. Он был практически первым человеком, который взял на себя организацию дел шиитов. Перед своей кончиной Сейед Шараф ад-Дин пригласил господина Имама Мусу Садра приехать в Ливан, взять на себя руководство шиитами и продолжить этот путь.
Таким образом, основа этого движения была заложена Сейедом Шараф ад-Дином. Он был первым, кто представил духовенство в качестве руководящей силы общества.
Иногда человек воспринимает духовного деятеля лишь как того, кто проводит коллективную молитву, читает молитвы, совершает брачные обряды или занимается похоронными церемониями — то есть как представителя традиционного духовенства. Но бывает и так, что духовный лидер выходит на общественную арену и берёт на себя ответственность за руководство уммой. Именно такого положения достиг Сейед Шараф ад-Дин: он сформировал динамичную религиозную систему руководства для решения вопросов исламской общины.
Когда Имам Муса Садр приехал в Ливан, он направил это движение в сторону политического представительства в государстве. То есть шииты должны были не только объединяться внутри своей общины и управлять своими внутренними делами, но и стать частью государственной структуры Ливана.
Он основал Высший исламский шиитский совет («Аль-Маджлис аль-ислями аш-шиъи аль-ааля») — первый политический институт, который взял на себя официальное представительство шиизма и шиитов Ливана. Наряду с этим политическим и государственным представительством он начал также социальные инициативы, среди которых было движение «Движение обездоленных» («Харакат аль-Махрумин»), созданное с целью борьбы с бедностью и лишениями среди шиитов.
Кроме того, для повышения научного и культурного уровня шиитов он пригласил шахида Чамрана приехать в Ливан. Как я уже сказал, в то время шииты сталкивались с культурной, научной и интеллектуальной отсталостью, и Имам Муса Садр стремился вывести их из этого положения.
Шахид Чамран также создал и руководил профессионально-техническими учебными центрами и сыграл важную роль в воспитании нового поколения шиитов.
Наряду с этим возник вопрос сопротивления «Амаль». Он сформировал «Ливанские отряды сопротивления» («Афвадж аль-Мукавама аль-Лубнанийя»), то есть движение «Амаль», для противостояния Израилю. Таким образом, деятельность Имама Мусы Садра имела три основных направления: политическое присутствие, социально-культурная деятельность и формирование сопротивления.
Фактически именно это движение стало первоначальной основой сопротивления, которое позднее привело к созданию «Хезболлы». Многие лидеры «Хезболлы» были либо соратниками Имама Мусы Садра, либо его учениками, либо людьми, которые были его последователями и восхищались им. В любом случае, Имам Муса Садр стал символом начала этапа, который в итоге привёл к формированию фронта сопротивления.
То, чего вы не знали о Ливане: откровенный рассказ Сухейля Асад о Ливане
— В той политической атмосфере Ливана и с учётом влияния колониализма разве этому движению не противостояли? Откуда начались опасения и когда усилились столкновения с шиитами?
Как раз именно по этой причине этому движению и противостояли — вплоть до того, что Имам Муса Садр был похищен, и его судьба до сих пор остаётся неизвестной.
Но обратите внимание: с самого начала основы шиизма были заложены очень прочно, и им не удалось их поколебать. Было множество трудностей, но поскольку это движение подготовило себя к противостоянию Израилю, оно смогло выстоять.
Представьте Израиль как слона, а шиитов Ливана — как очень маленькое существо. Естественно, Израиль делал всё возможное, чтобы уничтожить это движение. Но они настолько укрепили себя, что смогли противостоять этому давлению. Именно эта прочная основа и сила не позволили колониализму или любому другому фактору уничтожить это движение.
С другой стороны, как я уже сказал, связь с Исламской Республикой сыграла основополагающую роль. Возьмите, например, недавнюю войну США и Израиля против Исламской Республики.
Шииты Ливана, возможно, были слабы с точки зрения возможностей, численности населения или экономической мощи, однако они были связаны с океаном под названием Исламская Республика и Исламская революция. Колониальные силы также учитывали это: они понимали, что противостоят не просто нескольким молодым ливанским шиитам, а движению, которое имеет за собой поддержку такой силы, как Исламская Республика.
Именно поэтому Иран также сыграл очень важную роль в поддержке этого движения, и до сегодняшнего дня мы видим, что во многих вопросах, связанных с фронтом сопротивления, Исламская Республика играет значимую роль.
— Какую роль сыграли Хафез Асад и Сирия? Почему сирийская армия вмешалась?
Сирийская армия вошла в Ливан, чтобы остановить гражданскую войну.
С 1975 года началась гражданская война между различными общинами, особенно между мусульманами и христианами. Даже Бейрут был разделён на две части — восточную и западную. Сирия вошла в Ливан с целью прекращения этих столкновений и примерно до 1990-х годов оставалась там для установления порядка и безопасности.
— Это присутствие было по просьбе ливанского правительства?
Смотрите, у самого Хафеза Асада были проблемы с США, а государство Ливана по сути никогда не было полностью независимым государством в полном смысле этого слова.
Структура Ливана такова, что главную роль играют общины и политические лидеры. Президент является христианином, премьер-министр — суннитом, председатель парламента — шиитом, и даже состав парламента формируется на основе конфессиональных квот.
На практике каждая община опирается на определённую внешнюю силу: сунниты — на некоторые арабские страны, друзы — на Сирию или другие государства, христиане — на Францию и США, а некоторые даже на Израиль. Ливан фактически является маленькой моделью глобального соперничества.
Поэтому государство в полном смысле слова не является главным принимающим решения субъектом: многие решения принимаются за пределами Ливана, а затем навязываются государству. Даже сегодня, если посмотреть, ливанское правительство во многих вопросах безопасности следует решениям Израиля, и они сами этого не скрывают.
Поэтому не следует преувеличивать роль ливанского государства. Однако присутствие Сирии было необходимостью, и поскольку она имела общую границу с Ливаном, это была единственная армия, которая могла быстро вмешаться.
С другой стороны, Сирия была также связующим звеном между Исламской Республикой и сопротивлением в Ливане, поскольку оружие, которое отправлялось из Ирана, проходило через территорию Сирии. Но самое главное — это была политическая позиция Сирии в поддержку Исламской Республики и сопротивления.
Среди течений арабского национализма, которые много говорили о своих лозунгах, но в итоге отступили, единственной страной, которая осталась верна своим позициям, была Сирия. Именно поэтому Исламская Республика смогла через Сирию передавать свою поддержку движению сопротивления.
— Насколько успехи Имама Мусы Садра и шахида Чамрана повлияли на научную и социальную сферу Ливана?
Сегодня мы видим политическое присутствие и военную силу шиитов, но произошли ли реальные изменения также в научной и социальной сфере? Вышли ли шиитские элиты и учёные на общественную арену?
На мой взгляд, самым важным успехом этих двух великих людей было то, что они вывели шиитов из «мира отсутствия» в «мир существования».
То есть до этого вы фактически не присутствовали в политических, социальных, культурных и даже религиозных уравнениях. На юге Ливана многие дедушки тех же людей, которые сегодня входят в ряды сопротивления, были коммунистами. В их домах висели фотографии Маркса, Ленина и Че Гевары, они придерживались левых взглядов.
Шиитская идентичность практически равнялась нулю. Экономического и социального развития почти не существовало. У нас даже не было шиитских врачей.
Искусство Имама Мусы Садра и шахида Чамрана заключалось в том, что они вывели шиизм на общественную арену; это похоже на команду, которая много лет не участвовала в чемпионате мира, и уже само её появление там считается успехом. Так и шиизм до того времени не присутствовал в общественных процессах, но они вывели его на этот уровень.
После этого процесс развития продолжился. Конечно, Имам Муса Садр был похищен, а шахид Чамран погиб как мученик, но тот первый шаг был чрезвычайно важным.
Главное заключалось в том, что из положения, когда вас вообще не замечали, вы пришли к тому, что сегодня вы присутствуете, принимаете решения, садитесь за один стол с другими и ваш голос учитывается и виден в политических процессах.
— Какую роль сыграл сам Сейед Хасан Насралла в этих отношениях? Судя по всему, часть своего образования он получил в религиозной семинарии в Ираке, а некоторое время также находился в Иране.
Да, он также был в Иране.
На мой взгляд, если оставить в стороне его внутреннюю роль в укреплении «Хезболлы», организации её структуры и развитии её системы, то главным достижением Сейеда Хасана Насраллы было то, что он превратил «Хезболлу» в международное явление.
Он стал человеком, за словами которого следили во всём мире; все ждали, чтобы услышать, что он скажет.
Он вывел «Хезболлу» из неизвестности к известности. Он сделал её мировым феноменом, и имя «Хезболлы» стало известно всем, хотя вначале это было объединение нескольких очень бедных молодых людей с ограниченными возможностями.
Другой важный момент — это глубокое слияние его личности с Исламской революцией и принципом вилаята (руководства). Это действительно было редким явлением. Если среди всех духовных деятелей, которых я видел, назвать человека, который больше всего был предан и погружён в дух революции, то лично я поставил бы Сейеда Хасана Насраллу на первое место.
Он хорошо понимал чувствительное положение Исламской Республики, её стратегическое значение и ту роль, которую она может играть в исламском мире. Он считал себя последователем вилаята и не видел для себя независимости в противостоянии этому руководству.
Именно поэтому, если посмотреть на первые лозунги «Хезболлы», их главным содержанием были принцип вилаята факиха и Исламская Республика.
Даже на первых флагах «Хезболлы» была надпись «Исламская Республика в Ливане» («Аль-Джумхурия аль-исламия фи Ливан»). Позже им сказали, что такая формулировка является неподходящей, и её заменили на «Исламское сопротивление в Ливане» («Аль-Мукавама аль-исламия фи Ливан»).
Даже противники «Хезболлы» приводят слова из выступлений Сейеда Хасана Насраллы, где он говорил: «Мы и шииты Ливана являемся частью Исламской Республики», а также высказывался о вилаяте факиха так, будто руководство этой системы распространяется и на Ливан.
Иногда он даже говорил, что они не считают необходимым иметь собственного независимого лидера, и что их руководителем является аятолла Хаменеи.
Я хочу сказать, что он выстраивал эту тему таким образом, что в международной среде она вызывала очень большую чувствительность.
Позднее, насколько известно, ему рекомендовали говорить об этих вопросах с большей осторожностью и учитывать политические обстоятельства.
На мой взгляд, Сейед Хасан Насралла обладал необычайной харизмой — такой харизмой, которая заставляла и друзей, и противников восхищаться его личностью и уважать его за дух сопротивления.
Я считаю, что это была божественная харизма, подобная харизме Имама Хомейни.
Если бы меня спросили, что было у Имама Хомейни такого, что привело меня, аргентинца, в Иран, я действительно не смог бы дать точного ответа.
В то время я не изучал ни его философию, ни его мистические взгляды, ни саму революцию близко не знал.
Само присутствие Имама притягивало человека.
Подобно тому, что существует в отношении Имама Хусейна (мир ему): человек не знает точно, в чём это заключается, но что-то тянет его к нему.
В отношении Сейеда Хасана Насраллы было такое же чувство. Это действительно была необычная личность.
Даже в арабском мире, пока он был жив, он обладал особым положением и влиянием.
— От каких факторов зависели известность и положение, которые Сейед Хасан Насралла создал для «Хезболлы»?
Смотрите, здесь есть один важный момент. Любой человек может стать известным, но важно, по какой причине он становится известным.
Например, если я убью вас, я тоже стану известным, но это будет известность, связанная с отрицательной ценностью.
На мой взгляд, известность, которую создал Сейед Хасан Насралла, была связана с соответствием между действиями и словами.
С одной стороны, он создал «Хезболлу», которая ничего не боялась, выходила на поле борьбы, приносила жертвы, получала поддержку шиитов и вызывала страх у своих противников.
С другой стороны, существовала мощная информационная система: выступления, обращения, телевизионные программы и даже съёмки операций сопротивления.
Именно эти кадры стали своего рода примером и символом в арабском мире. Люди с воодушевлением смотрели их и испытывали сильные эмоции.
Эти два элемента — поле деятельности и СМИ — объединились вместе.
В сфере пропаганды обычно происходит именно так: если у вас есть правильное поведение, но никто его не видит, оно не оказывает большого влияния. С другой стороны, если у вас есть только красивые слова и образы, но нет успеха на практике, результата также не будет.
Поэтому действие и медиа должны существовать вместе.
Если привести пример, то событие Ашуры было исключительной героической трагедией, но рядом с ним существовала также исключительная система распространения послания.
Если бы не госпожа Зайнаб (мир ей), это событие в Кербеле было бы похоронено там же и на этом закончилось бы.
Именно эти два элемента вместе обрели смысл.
На мой взгляд, «Хезболла» прошла похожий путь: к Кербельской героике добавилось Зайнабское медийное послание — и именно это стало секретом её успеха.
— Какую реакцию вызвала мученическая гибель Сейеда Хасана Насраллы в Ливане? Для «Хезболлы» и фронта сопротивления в Ливане это имело скорее положительное влияние или, наоборот, отрицательное?
На мой взгляд, прежде всего это была очень-очень глубокая боль — эмоциональная и сердечная.
Действительно, никто не мог в это поверить.
Лично для меня образ «Хезболлы» был связан с личностью Сейеда Хасана Насраллы. То есть, когда вы говорили «Хезболла», первое, что приходило мне в голову, — это сам Сейед.
Когда я в начале 1990-х годов, будучи двадцатилетним молодым человеком, приехал в Ливан, чтобы увидеть, что там происходит, именно любовь и привязанность к Сейеду Хасану Насралле удержали меня на этом пути. Если бы не Сейед, возможно, уже в первый год я бы вернулся в Аргентину и продолжил свою обычную жизнь.
Поэтому понятие и смысл «Хезболлы» для меня были тесно связаны с личностью Сейеда. Не только с самим Сейедом, но с тем образом, когда вы видели, что лидером этого движения является такой человек, естественно, вам хотелось быть частью этого объединения.
С эмоциональной точки зрения это до сих пор остаётся очень тяжёлым, и мы действительно до сегодняшнего дня не смогли полностью смириться с этим.
— В Иране мы видели, что мученическая гибель лидера изменила взгляды некоторых людей. Произошло ли нечто подобное в Ливане после гибели Сейеда Хасана Насраллы — повлияло ли это на общественное мнение и даже на его противников?
Сейед Хасан Насралла был любим многими, но такого изменения в том смысле не произошло.
Конечно, существовала та глубокая боль, о которой я уже говорил. С другой стороны, значение и важность «Хезболлы» стали для всех более очевидными.
Когда все мировые силы объединяются для уничтожения одного человека и одного движения, это само по себе показывает, насколько важное место занимает сопротивление. Многие — как внутри Ливана, так и за его пределами — поняли, что имеют дело не с обычным движением.
Но внутри самого Ливана через несколько месяцев после гибели Сейеда произошло событие, которое, на мой взгляд, было очень важным.
Многие считали, что «Хезболла» держится только благодаря личности Сейеда Хасана Насраллы, и что без него она исчезнет; словно это слово, которое останется без содержания.
Однако после его гибели все увидели, что это не так. «Хезболла» — это не только один человек; это линия, человеческое движение, идеология, организация и управленческая структура, которая продолжает свою деятельность.
Пропаганда противника заключалась в том, что после ухода Сейеда Хасана Насраллы и главных командиров всё закончится; достаточно лишь собрать немного оружия, а затем отправить «Хезболлу» в музей истории, чтобы о ней писали только историки.
Но этого не произошло.
Наоборот, гибель Сейеда Хасана Насраллы придала новое вдохновение среди борцов, дух которого заключается в том, что: «Мы должны быть хранителями крови Сейеда и продолжать его путь».
— После последней войны, несмотря на политическое давление и медийную кампанию против «Хезболлы», как сегодня выглядит ситуация в Ливане? Как вы оцениваете настроение народа, членов «Хезболлы» и шиитской общины?
В целом люди переживают очень тяжёлый период с точки зрения условий жизни.
С точки зрения душевного и психологического состояния, печаль совершенно очевидна.
Того смеха, которым был известен Ливан, больше нет; те встречи и собрания, которые всегда были заметной частью ливанской жизни, стали гораздо менее частыми.
Раньше, куда бы вы ни посмотрели, вы видели несколько человек, сидящих вместе, пьющих кофе, смеющихся и разговаривающих. Сейчас такое встречается гораздо реже. Я сам некоторое время назад был в Ливане и лично почувствовал эти изменения.
Конечно, это естественное состояние: когда за этот период было потеряно от семи до восьми тысяч мучеников, практически в каждой семье есть траур.
Я сам похоронил четырёх или пятерых своих родственников.
Поэтому эта боль ощущается очень сильно.
Но с точки зрения убеждений и понимания ситуации никакого колебания не произошло.
Эта твёрдость в убеждениях и стойкость во взглядах людей по-прежнему сохраняются. Возможно, те, кто в этой войне потерял свои дома или близких, сегодня сами стали проповедниками идеи сопротивления и движения «Хезболла».
Я видел множество подобных примеров.
Ещё один момент заключается в том, что они всё ещё находятся в состоянии войны, и поэтому не могут потерять свой боевой дух. Атмосфера войны и напряжение всё ещё сохраняются, и столкновения продолжаются каждый день.
Это похоже на ту атмосферу, которую мы видели в Иране во время войны: несмотря на все трудности, люди сохраняли дух сопротивления.
С другой стороны, уровень осведомлённости людей о медийной войне и пропаганде противника также высок.
Люди понимают, что существует информационная система, которая пытается ослабить их дух, и поэтому в обществе также сформировался своего рода медийный отпор.
Но есть и один отрицательный момент: будущее не выглядит достаточно ясным, и непонятно, что именно происходит и к чему всё идёт. Это также отражается в политических анализах.
Вообще, особенностью ливанского общества является то, что люди высказываются обо всём и обычно никто не говорит: «Я не знаю».
Но в эти дни, кого бы вы ни спросили, ответ будет один: «Неизвестно».
В общественной атмосфере существует определённая растерянность.
— Эта растерянность больше связана с ситуацией в Иране или с внутренним положением в Ливане?
Мне кажется, что и со стороны Ирана, и со стороны «Хезболлы» сейчас наблюдается большее молчание.
Раньше любое событие, происходившее на фронте сопротивления, утром освещалось телеканалом «Аль-Манар», во второй половине дня уже появлялись репортажи и видеоматериалы, Сейед Хасан Насралла выступал с заявлениями, а затем появлялись различные анализы.
Но сейчас почти царит полное молчание.
Никто не знает, что происходит с вооружением, насколько далеко продвинулся Израиль или в каком состоянии находятся операции сопротивления.
Это молчание — по причинам безопасности, политическим причинам или каким-либо другим — привело к тому, что люди не имеют точного представления о ситуации.
Именно это отсутствие информации и неясность положения в некоторой степени вызывают тревогу.
Если человек знает, например, что приближается землетрясение, он хотя бы может морально подготовиться. Но когда он не знает, что должно произойти, эта неопределённость создаёт гораздо большее психологическое давление.
Сейчас в ливанском обществе наблюдается именно такое состояние.
— Если бы вам нужно было дать совет религиозным семинариям, то, по вашему мнению, что сегодня они могут сделать для поддержки народа Ливана и фронта сопротивления, особенно в культурной сфере?
То, что я как студент религиозной семинарии, исходя из многочисленных обращений людей, почувствовал лично, — это то, что мы недостаточно уделяем внимание духовной и психологической поддержке.
Например, в Ливане есть люди, которые потеряли свои дома, потеряли двух детей, многие их родственники погибли как мученики, а сами они также лишились работы.
Но обычно вид поддержки, который они получают, ограничивается примерно следующим: у них берут номер банковского счёта и говорят: «Иншааллах, позже ущерб будет компенсирован» или что будут решаться юридические и административные вопросы.
Однако этот человек — живой человек. У него есть душа, есть сердце.
Никто не пришёл сказать: «Давайте поддержим этих людей также духовно и психологически».
Например, один из наших родственников четыре месяца числился пропавшим без вести. Его сын, которому около десяти лет, дружит с моим сыном. Четыре месяца не было никаких новостей о его отце. Он ушёл на фронт, и связь с ним полностью прекратилась.
Буквально несколько дней назад объявили, что он погиб как мученик.
Я разговаривал с этим мальчиком. Это была действительно тяжёлая сцена.
До последнего момента он надеялся, что отец вернётся.
Когда я поговорил с ним, я понял, что за все эти четыре месяца ни один человек даже не пришёл поговорить с этим ребёнком; никто не спросил, что чувствует сын человека, который ушёл на борьбу и четыре месяца был без связи с ним.
Никто не сводил его погулять, не играл с ним, не водил его в ресторан и даже не посидел рядом с ним хотя бы час.
Я хочу сказать, что духовная и психологическая поддержка практически равна нулю.
На мой взгляд, именно здесь религиозные семинарии могут сыграть свою роль.
Например, отправка проповедников — но не только для выступлений и лекций.
Если бы я был ответственным за это, я бы поступил именно так.
Посмотрите, деньги не лечат человеческую душу.
Да, Ливану нужны деньги, еда и одеяла, но больше всего ему нужны сами люди — человеческое присутствие.
Как говорил бывший президент Уругвая Хосе Мухика: в этом механизированном мире, когда он спрашивал людей вокруг себя, почему они меньше проводят времени со своими детьми, они отвечали, что детям нужны еда, деньги и возможности.
А он отвечал: «Нет, им нужны вы сами».
Ребёнку прежде всего нужен его отец.
И я чувствую, что в Ливане проблема именно в этом.
Мне кажется, что форма взаимодействия в сфере сопротивления стала слишком организационной. Но организация — это не человек. Организация не может заполнить эту пустоту.
Позвольте рассказать личную историю.
В религиозной семинарии у нас был преподаватель, который преподавал нам нравственность и занимал также одну из руководящих должностей в семинарии. Я очень его любил.
Через несколько лет я решил пойти и навестить его.
Когда я пришёл в его кабинет, сотрудник спросил:
«По какому вопросу вы пришли?»
Я сказал:
«Разве обязательно должен быть какой-то вопрос? Я просто хочу увидеть его».
Он ответил:
«Вы должны заполнить форму на встречу и указать причину обращения».
Я взял форму и в графе «причина обращения» написал: «Иштияк аль-кулуб» (стремление сердец, тоска сердец).
Сотрудник вообще не понял, что я имел в виду.
Я сказал:
«Просто покажите это ему и скажите, что пришёл Сухейль Асад, причина обращения — “стремление сердец”».
Когда преподаватель увидел форму, он сам вышел, обнял меня и поприветствовал.
Я хочу сказать, что для этой части жизни мы вообще не создали никаких форм.
Всё превратилось в административную работу: либо экзамен, либо оценка, либо стипендия.
А для сердец мы ничего не сделали.
В дни кризиса, войны, джихада и мученичества самое важное, что может спасти народ, — это именно такая сердечная связь.
Я помню, как однажды Верховный лидер — да будет милостив к нему Аллах — приехал в Кум и присутствовал в священной усыпальнице в рамках встречи со студентами Международного университета аль-Мустафа. Перед его выступлением несколько человек рассказывали отчёты о количестве студентов, семинарий, преподавателей и различных направлениях деятельности.
Когда пришёл Ага, он сказал всего две фразы. Он сказал:
«Иностранные студенты должны знать, что в исламском Иране они не являются чужими. Вы — хозяева этого дома, вы — мои дети».
Весь зал заплакал.
Если посмотреть запись этой встречи, становится понятно: он говорил только о чувстве чужбины и сказал человеку, который чувствует себя чужим: «Ты хозяин этого дома» и «Ты мой ребёнок».
Это означает, что настоящий учёный-богослов умеет понимать человека.
Но сегодня, когда мы обращаемся в некоторые организации, первый вопрос звучит так:
«Какой у вас код? Назовите ваш код студента религиозной семинарии».
Мне это очень неприятно.
Я — Сухейль Асад. У меня есть имя.
Код — это второстепенный вопрос.
Мне кажется, что в организациях мы ослабили человеческие отношения и больше пришли к административным связям.
В то время как ислам — это религия связи с человеком.
Когда мы говорим о Салмане аль-Фариси и Аммаре ибн Ясире, мы никогда не говорим об их «кодах». Они были Салманом, они были Аммаром; они были людьми.
Сегодня в религиозных семинариях находятся тысячи пакистанских студентов, но очень часто их знают только по какому-то коду.
На мой взгляд, миссия религиозной семинарии именно в этом — устанавливать связь с сердцами людей.
Тела этих людей уже пострадали, и этот этап уже прошёл. Сейчас им больше, чем еда и жильё, нужны любовь, разговор, забота, объятия, наставление и сопереживание.
Если бы я хотел дать конкретное предложение, я бы сказал: отправка проповедников и групп, которые смогут заполнить эту духовную пустоту, — одна из важнейших задач, которую могут выполнить религиозные семинарии.
Возможно, существуют и другие потребности, но это — серьёзная нехватка.
Деньги отправляют, еду отправляют, оказывают различную помощь, но эта часть — человеческое и эмоциональное сопровождение — до сих пор не имеет серьёзного ответственного.
— Есть ли у вас конкретное предложение для религиозных семинарий? Например, можно ли разработать организованный план, при котором в пострадавших районах определённые мечети станут базами для размещения проповедников, а духовные деятели, выявляя семьи мучеников, сирот и пострадавших, помимо непосредственного присутствия, будут проводить культурные, воспитательные и социальные программы в районах?
Поскольку сейчас всё ещё сохраняются условия войны, к сожалению, культура и культурная деятельность стали последним приоритетом.
Если говорить о конкретном предложении, то, на мой взгляд, самая большая нехватка сегодня в Ливане — это культурная работа в домах.
В Иране вы видите, что в домах проводятся собрания по чтению траурных молитв по Имаму Хусейну, религиозные встречи, занятия, праздники, свадебные церемонии и различные программы. Но в Ливане такая культура не существует в таком широком масштабе.
Я лично это испытал и видел, что культурная деятельность в домах даёт очень хороший результат.
Например, все дети одной деревни или одного района собираются в одном доме. Всех приглашают, говоря: «Ходжа-Ага придёт и проведёт занятие или встречу».
В нынешних условиях такой вид деятельности даже важнее мечети.
Именно во время войны, когда количество перемещённых людей значительно увеличилось, несколько духовных деятелей на юге Ливана занимались именно этим, и результат был действительно прекрасным.
Дома снова ожили.
В одном доме проводилась молитва «Дуа Кумейль», в другом — «Дуа Тавассуль», где-то проходила свадебная церемония, где-то встреча для обсуждения проблем, а где-то решались социальные вопросы.
То есть дома снова ожили, и сформировалась новая культура.
На мой взгляд, этот метод как раз соответствует той духовной и психологической потребности людей, о которой я говорил. В тёплой и близкой атмосфере дома можно сделать очень многое, тогда как в мечети обычно всё заканчивается проповедью и прощанием.
Ливанцы с культурной точки зрения обладают очень тёплым и дружелюбным характером. Они больше, чем «ходжа-Ага» (уважительное обращение к духовному наставнику), ищут друга.
Им нравится, когда рядом с ними находится духовный человек, который может с ними посидеть, поиграть в футбол, выпить кофе, и даже если он просто скажет один хадис — этого уже достаточно.
Со мной лично такое происходило. Я проводил занятия, и никто не приходил. Но когда мы говорили: «Давайте вместе пойдём поедим пиццу, поужинаем, выпьем кофе, покурим кальян», приходило много людей.
Именно в этой дружеской атмосфере можно рассказать хадис и проводить культурную работу.
Искусство проповедника заключается именно в том, чтобы правильно понимать атмосферу общества.
Сегодня больше всего люди нуждаются в присутствии рядом с ними и в сопереживании, а не просто в минбаре и выступлениях.
То, чего вы не знали о Ливане: откровенный рассказ Сухейля Асад о Ливане
— То есть вы предлагаете использовать возможности ливанских студентов религиозных семинарий, которые находятся в Куме, или студентов Международного университета аль-Мустафа, и организованно направлять их в Ливан?
Да, я как раз считаю, что нужно использовать именно эти возможности.
Есть духовные деятели, у которых сейчас нет конкретного проповеднического поручения или которые меньше участвовали в проповеднической деятельности.
Сейчас в Ливане со мной произошло то же самое. Планировалось, что я поеду только на месяц Рамадан, но из-за военной ситуации я остался там на четыре месяца.
Можно использовать таких людей.
К счастью, у нас достаточно много духовных деятелей. Многие из них уже находятся в тех же районах и имеют связь с перемещёнными людьми.
Если этих людей организовать, они смогут выполнять очень эффективную работу.
— Если у вас есть заключительное слово, пожалуйста, скажите.
Сегодня той опоры, которая существовала в прошлом, уже нет. Поэтому прежде чем принимать какие-либо решения, необходимо правильно понять нынешний этап.
Несколько человек из религиозных семинарий должны поехать в Ливан и увидеть современный Ливан своими глазами — не через образ и представления прошлых лет, а через сегодняшние реалии.
Сегодняшний Ливан — это другой Ливан. «Хезболла», общество и даже проблемы людей вступили в новый этап.
На мой взгляд, первая потребность сегодня — это точное понимание этой новой реальности.
Если такое понимание будет сформировано правильно, тогда, безусловно, можно разработать эффективные и обнадёживающие решения, соответствующие новым условиям.
Так же, как движение сопротивления в трудные периоды прошлого смогло восстановить себя и продолжить свой путь, сегодня этот этап также может стать началом формирования новых возможностей и моделей — при условии, что мы правильно поймём сегодняшнюю реальность Ливана.
Ваше мнение